Создать аккаунт
Войти





21.6 MB

Twitter Facebook Google Livejournal Pinterest

Прекрасная толстушка книга 2 скачать


Описание: Прекрасная толстушка книга 2 скачать
Имя файла: prekrasnaya-tolstushka-kniga-2

Юрий Перов

ПРЕКРАСНАЯ ТОЛСТУШКА

Книга 2


Часть четвёртая

Пятнадцатый

(1957 г.)

1

Пятнадцатым я обязана Николаю Николаевичу. Никогда ему этого не прощу!

После того как я узнала о том, что все мои муки были не что иное, как инсценировка, поставленная им с изощрённым искусством из… Хотела сказать — из корыстных побуждений, но не могу, потому что он вроде бы хотел сделать меня счастливой.

Но если хорошенько разобраться, то получается, что он таким извилистым путём пытался уйти от своих комплексов.

Когда Евгений Кондратьевич (как оказывается, тоже невинная жертва чьих-то комплексов) показал мне изнанку всего происходящего, я оказалась в сложнейшем положении.

Первым движением души было не поверить этому палачу — расстриге. Предыдущая версия моей жизни была так логична, так уютна. Я к ней уже совсем притерпелась… В ней было место и для тихой грусти по моим родителям, и для справедливой ненависти к вполне персонифицированному и уже (что очень удобно, что особенно грело) униженному, растоптанному врагу.

В новой версии никакой ясности с гибелью родителей не было, лицо врага было по-прежнему размытым и торжествующим. Лицо же человека, с которым я прожила несколько месяцев почти семейной жизни, вполне смирившись и с его внешностью, и с размерами, и с угрюмо-молчаливым характером, сделалось зловещим и почти что ненавистным.

Очень удобно было не поверить Евгению Кондратьевичу. Тем более что для того чтобы проверить справедливость его слов, нужно было обратиться к тому же Николаю Николаевичу, который, естественно, начал бы всё отрицать. Получалось — слово Евгения Кондратьевича против слова Николая Николаевича…

И если бы я по каким-нибудь трудноуловимым признакам всё-таки поняла, что прав первый, то расставание со вторым было бы сильно затруднено. Во-первых, вместо слабого и уже поверженного врага я получала бы более сильного, действующего и прекрасно оснащённого. Ведь, расставаясь со мной, Евгений Кондратьевич погрозил мне своим тонким белым пальчиком и проскрипел:

— Вы не особенно резвитесь, барышня. С оглядочкой живите. Ведь вы виноваты во всём, в чём я вас обвинял. Только доказать мне этого не дали. Если б он мне не помешал, то не сидеть бы нам на этой скамейке… Вы бы сидели в местах не столь отдалённых, а я бы в кабинете немного поболее того, в котором вы у меня были… Да, дело Николаич закрыл. Но ведь не уничтожил! У нас там такого не водится… Я ведь это к тому говорю, что теперь вы у него всю жизнь на крючке будете… И если что не так, то серенькая папочка опять вынырнет, как будто и не пряталась…

Но и оставить совершенно без внимания информацию Евгения Кондратьевича я не могла.

И с Татьяной посоветоваться было нельзя. Тогда нужно было рассказывать ей всё с самого начала… С Наркома… А это было совершенно невозможно. Единственное, о чём я не утаила из этой истории, это о том, что Николай Николаевич мне уже поднадоел, а как отвязаться от него, я не знаю. И о его размерах, чем, разумеется, завела её невероятно. Глаза у неё загорелись, как автомобильные стоп-огни.

Десять раз пожалев, что проболталась, я, естественно, поспешила её успокоить и рассказала о том, как он всю жизнь мучился:

— Там в деревне тоже одна бабёнка полюбопытствовала… Хорошо, что на её вопли люди вовремя сбежались, а то, может, так и умерла бы… А между прочим, покрепче тебя была…

— В общем, когда утомишься окончательно, дай знать… — попросила она.

— Ох и глупая ты, Танька… — сказала я. — Ты лучше скажи, как мне всё это потихонечку прекратить?

— А он тебя сильно любит?

— Ухаживал красиво… А теперь даже не знаю…

— Замуж зовёт?

— Вроде да и вроде нет… Конечно, я его устраиваю во всех отношениях… Ничего от него не требую. Но у него же дочка только что аттестат зрелости получила… Не приведёт же он ей маму, которая всего на четыре года старше дочки… Значит, будет ждать до её замужества.

— А ты, стало быть, и будешь куковать всё это время? А если она никогда замуж не выйдет? Она хоть ничего?

— Так себе… Хотя по фотографии судить трудно.

— А что, уже совсем невмоготу?

— В общем, да. Уже не в радость… — вздохнула я.

— Тогда отдай его мне, — с алчным блеском в глазах сказала Татьяна.

— Я тебя серьёзно спрашиваю! — отмахнулась я.

— И я серьёзно. Пока не найдёшь себе замену, ты от него не отвертишься…

— Как я могу найти? Я что — объявление в газету дам: мол, девочки, кто интересуется тридцатисантиметровым, прошу заглянуть на чашечку кофе?.. И вообще, кто может добровольно заинтересоваться таким?

— Ой, Маня, не лицемерь. Чего же ты в первый день не убежала от него? Сказала бы, что не можешь, и дело с концом. Что, он бы тебя не понял? Ухаживал так красиво, значит, не насильник.

— Да нет, поначалу интересно было…

Татьяна покачала головой и пропела:

На окне стоят цветочки,
Голубой да аленький…
Никогда не променяю
Х… большой на маленький.

Этой частушке она научилась у Тамарки-штукатурщицы, когда навещала меня в больнице. Тамарка её постоянно распевала к месту и не к месту.

Так мы с Татьяной в тот день ничего и не решили…

2

Потом начался Московский фестиваль молодёжи и студентов, и весь наш институт полным составом бросили на переводческую работу.

Мне, к сожалению, достались не французы, а франкоязычные канадцы.

Теперь я подозреваю, что и тут не обошлось без Николая Николаевича. Наверное, он решил подстраховаться и лишить меня возможных контактов с Ивом Монтаном…

Я до сих пор не могу точно сказать, знал он о наших отношениях с Монтаном или нет. Я до сих пор не понимаю, с какого момента после смерти Наркома он вспомнил обо мне и начал следить. А может, это произошло после смерти его жены? Я пыталась в завуалированной форме порасспрашивать его, но это было бесполезно. Он всегда рассказывал только то, что хотел. И ни одним словом больше. Буквально. Школа у него была крепкая.

Встречались мы по-прежнему у меня. В своей новой трёхкомнатной квартире он затеял какой-то невероятный ремонт. Паркет перестилал, вставлял новые рамы. Квартира была старинная и коммунальная, долгое время в ней жили три семьи. Потом все семьи переселили в Новые Черёмушки, а квартиру сперва приспособили под общежитие МВД, потом отдали Николаю Николаевичу.

Правда, встречались мы довольно редко, потому что в связи с подготовкой к фестивалю у него было очень много работы. Но я по-прежнему не позволяла себе и посмотреть в сторону. Отчасти из страха перед его профессиональным всеведением, но больше оттого, что, как идиотка, хранила ему верность, будто он был моим мужем.

Все мы, русские девушки, выросли на примере Татьяны Лариной, которая однажды заявила: «Я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана; я буду век ему верна…»

Мы не знаем, сдержала ли она своё слово, но похоже, что сдержала, потому что Пушкин именно на этом месте обрывает свой роман, делая её слова особенно заметными, услышанными… И мы их слышим и следуем им по мере сил и возможностей, забывая, что написал их человек, которого любили столько замужних дам… Впрочем, наверное, поэтому он и придумал свою Татьяну, воплотив в ней свой несбыточный идеал.

А посмотреть в то время мне было на кого. Когда Татьяна увидела моих канадцев, она даже присела от изумления. Трое из них были баскетболисты, двое хоккеисты, а шестой, удивительной красоты негр, был чемпионом Канады по бегу на 100 метров. Сложен он был как забросивший свою лиру и занявшийся спортом Аполлон.

Канадские девчонки — трое студенток-пловчих — были хорошенькие, очень ухоженные, с великолепными, крепкими, как дольки молодого чеснока, зубами, прекрасной кожей и роскошными волосами. От них просто веяло свежестью и здоровьем, но наши девчата могли составить им достойную конкуренцию.

И одеты канадки были безусловно лучше наших, и держались они просто, но с огромной уверенностью в себе, чего нам всем зачастую не хватает, однако проигрывали рядом с нашими. Не было в их глазах того огня надежды на счастье, веры в светлое будущее и готовности без остатка сжечь себя в любовном пламени, который так притягивает всех мужчин мира. Канадки уже жили в своём светлом будущем и своё счастье планировали в рабочем порядке.

Так вот, когда очередной Евгений Кондратьевич — только на этот раз его звали Володя и он был помоложе и понахальнее — представил меня моей франкоязычной группе из многочисленной канадской делегации и сказал, что я буду их переводчицей, то негр выронил из рук огромную спортивную сумку, а остальные ребята начали тихонько подсвистывать, чем немало меня смутили. Я же тогда ещё не знала, что это у них по американской моде признак крайнего восторга.

Их разместили на одном этаже гостиницы «Центральная». Они разошлись по своим номерам, а я их дожидалась в маленьком холле напротив дежурной по этажу. Она смотрела на меня с осуждением, свойственным всем гостиничным дежурным. Я усилием воли заставила себя не обращать на неё внимания.

Через полчаса делегация собралась в холле. Все ребята и девушки вышли с влажными волосами, девушки нимало не стеснялись своих мокрых, повисших плетьми волос, — даже наоборот, веселились над своим забавным видом. Я невольно подумала, что ни за что не показалась бы на людях в таком виде. И даже позавидовала их уверенности в себе и внутренней свободе.

Я прочитала моим подопечным программу их пребывания в Москве (кстати, сохранила её на память как исторический документ). Не откажу себе в удовольствии выборочно процитировать её. Думаю, это будет интересно всем.

27 Июля.

16 ч. 00 мин. Прилёт в Москву.

18 ч. 00 мин. Размещение в гостинице «Центральная» (схема размещения прилагалась).

19 ч. 00 мин. Ознакомление с программой фестиваля.

19 ч. 30 мин. Ужин в ресторане гостиницы «Центральная».

20 ч. 30 мин. Ознакомительная прогулка по Москве. Желательный маршрут: улица Горького, Тверской бульвар, Суворовский бульвар, Арбатская площадь, — посещение электрического фонтана (был там такой во время фестиваля, струился и переливался потоками из электрических лампочек не хуже, а даже лучше настоящего), Дом дружбы с народами зарубежных стран (он был дивно иллюминирован и выглядел волшебным замком из сказок Шарля Перро), Манежная площадь (я помню, она была запружена тысячами москвичей, среди которых по одежде и по особому ошалело радостному виду можно было различить островки иностранных делегаций. В разных её концах играли сразу несколько оркестров, а эстрада, выстроенная около здания Манежа, была в тот вечер пуста) и, наконец, Красная площадь.

28 Июля.

9 ч. 30 мин. — 10 ч. 30 мин. Завтрак.

10 ч. мин. Личное время.

11 ч. 00 мин. Выезд от гостиницы на торжественное открытие фестиваля. Автобус «МО 13–32» (с нами ехала делегация из Коста-Рики. Всю дорогу мы пели «Катюшу» и «Подмосковные вечера». Мы по-французски, а костариканцы по-испански. Других общих песен у нас не нашлось. Получалось на удивление музыкально).

12 ч. 00 мин. Центральный стадион им. В. И. Ленина. Торжественное открытие фестиваля.

Приветственную речь произносил Ворошилов. Голос старческий, дрожащий. Мне показалось, что он болен. Никогда не забуду тучу голубей, внезапно взмывших в небо, треск их крыльев, похожий на аплодисменты. На стоящие аплодисменты, вспыхнувшие тут же, показались тише… Я, проведшая все детство около голубятни, и то была поражена. А мои канадцы, наверное, не только никогда не видели приличной голубиной стаи, но даже и не подозревали о том, что такое возможно. Они колоти ли в ладони и свистели как оглашенные. На лицах у ребят было самое неподдельное мальчишеское счастье. А девушки выглядели слегка напуганными.

Я из своего укрытия у выхода на поле не выпускала их из вида, пока они проходили в одной из колонн, вышедших в тот день на поле Лужников. Всего колонн было 131. По числу стран-участниц. Я смотрела на них, пока они стояли среди футбольного поля и слушали приветственные речи. И невольно думала, что мне достались самые красивые парни на фестивале.

Негр, его звали Дидье, тоже отыскал меня глазами и то и дело на меня поглядывал. Странное ощущение — переглядываться на стадионе среди стотысячной клокочущей толпы…

17 ч. 00 мин. Московский Государственный Университет на Ленинских Горах. Встреча со студентами. Праздничный ужин. Студенческий бал. Выступление студенческой художественной самодеятельности.

23 ч. 30 мин. Возвращение в гостиницу «Центральная».

29 Июля.

12 ч. 00 мин. Дворец культуры ЗИЛ. Праздник труда.

19 ч. 00 Мин. Дворец «Крылья Советов». Встреча по интересам с хоккейной командой «Крылья Советов». Дружеский Ужин.

Наши ребята-хоккеисты были очень приветливы и безупречно гостеприимны, но у меня невольно сложилось впечатление, что они исподволь приглядываются к своим возможным соперникам.

30 Июля.

12 ч. 00 мин. Бассейн Центрального стадиона им. В. И. Ленина. Соревнования по плаванию. Женщины.

На все соревнования мы ходили всей компанией и шумно болели за соревнующихся. Громче всех мы орали, когда бежал свою стометровку Дидье. Только случайная заминка на старте помешала ему взять первое место и установить новый мировой рекорд. Причем я орала больше всех.

2 Августа.

18 ч. 00 мин. «Бухта радости», Костер солидарности.

3 Августа.

12 ч. 00 мин. ВДНХ. Экскурсия. Встреча с сельской молодежью.

Я пропустила здесь еще дюжину встреч по профессиям, экскурсии на заводы, в подмосковные пионерские лагеря, с печеной картошкой, которую мои подопечные девочки на отрез отказались есть, а на пионеров, аппетитно хрустящих обугленной кожурой, смотрели как на каннибалов. Упомяну лишь поход на кондитерскую фабрику «Красный Октябрь», на которой мои ребята просто обалдели, а одному мальчику неопределенного возраста из Камбоджи стало плохо прямо в шоколадном цеху и он основательно нарушил санитарное состояние этого стерильного помещения.

4–5 Августа.

12 ч. 00 мин. Центральный стадион им. В. И. Ленина. Соревнования по баскетболу.

18 ч. 00 мин. Дом культуры МГУ Конкурс артистов студенческой художественной самодеятельности.

21 ч. 00 мин. Столовая МГУ Дружеский ужин.

22 ч. 00 мин. Дом Культуры МГУ Торжественное награждение лауреатов конкурса студенческой самодеятельности. Студенческий бал. Возвращение в гостиницу. Время свободное.

7 Августа.

День девушек. План мероприятий будет предложен дополнительно.

Мои ребята начали хихикать и перемигиваться по поводу этих мероприятий с первого дня, как только получили на руки свои программки на французском языке. Я уже точно не помню этот суматошный и бестолковый день. Мы были на каком-то текстильном предприятии. По-моему, оно называлось «Красная роза». Потом в клубе этого предприятия был обед. Такого количества шампанского мои ребята в жизни не видели. Местком постарался. Не успела я и глазом моргнуть, как моих спортсменов растащили по всевозможным костюмерным, репетиционным комнатам и прочим укромным уголкам. Наши ткачихи были румяные, возбужденные, разодетые в шелка собственной фабрики, неутомимые в танце. Ну какое канадское сердце устоит перед таким напором. И никакой переводчик им не был нужен. Только печальный Дидье сидел напротив меня за столом, смотрел своими грустными негритянскими глазами, вздыхал и называл меня «русской мадонной».

10 Августа.

21 ч. 00 мин. Парк культуры Сокольники. Большой карнавал.

В тот день с утра было закрытие соревнований и награждение победителей. Мои ребята так ничего и не получили, но это не мешало им радоваться, как детям, и хлопать своим соперникам.

Все эти дни куда можно и куда нельзя я, разумеется, таскала за собой Татьяну, которая была счастлива оказаться в самой гуще фестивального варева и вовсю крутила романчик с хоккейным вратарем Жаком. И хотя романчик — крепко сказано, но именно на том самом карнавале я их увидела целующимися. Впрочем, она-то была лицо неофициальное… А вот я себе не могла ничего позволить, если бы даже мне официально разрешили. Я тупо, с глухим раздражением хранила свою проклятую верность… Еще не знала, что это мой пожизненный крест — страх перед Николаем Николаевичем.

Настала сумасшедшая ночь карнавала, который кипел по всем паркам и садам Москвы — я имею в виду сады им. Баумана, «Эрмитаж», «Аквариум». Повсюду грохотала музыка, сновали мушкетеры в широкополых шляпах с плюмажами из папиросной бумаги, «пиковые дамы» в масках «домино», одноглазые пираты с проволочными серьгами в ушах, нахальные клоуны в оранжевых шароварах. Только в одном парке Сокольники я видела трех Марселей Марсо в обтягивающих черных трикотажных костюмах с белой увядшей розой в руках и с нарисованной грустной миной на белом лице. И все трое очень неплохо двигались. Пантомима в то время была в большой моде.

Часов около одиннадцати, когда мы под маленький оркестрик бразильских студентов, почти не различимый в грохоте военного духового оркестра, танцевали с Дидье румбу, меня кто-то бесцеремонно дернул за рукав. Это был высокий, кудрявый, удивительно знакомый парень в невероятной гавайке, расписанной пальмами и полуобнаженными мулатками. Я с трудом узнала в нем художника Андрюшку Резвицкого, с которым пять лет назад познакомилась в мастерской у Ильи. Он танцевал с какой-то солидной дамой лет тридцати и отчаянно махал мне рукой, так как танцем нас разнесло в стороны. Я успокоила Дидье, который уже было сделал стойку на нахала.

— Привет, Мария! — прокричал Андрей.

— Привет! — прокричала я. — Я тебя сперва не узнала — богатым будешь!

Андрей что-то прокричал мне в ответ, из чего я услышала почему-то «идиот».

— Что, что? — прокричала я, стараясь направлять Дидье поближе к Андрею.

— К этому все идет, — повторил Андрей. — Чувиха, ты колоссально выглядишь!

— Что он сказал? — нахмурился Дидье.

— Он сказал, что я выгляжу колоссально…

— Тебе это идет, — ободряюще улыбнулся Дилье. Очевидно, он слишком буквально понял слово «колоссально». Я всегда именно так и представлял себе русскую мадонну.

Я не стала ему объяснять, что это всего-навсего модное словечко, что Андрюшка с таким же успехом мог сказать «железно» или «на все сто» или «обалдительно»…

Между тем нас снова свело в танце, и Андрей прокричал: — Как живешь, чувиха?

— На все сто!

— У меня к тебе есть деловое предложение. Я тебе звоню всю неделю.

— Я работаю с делегацией. — Осторожно, одними глазами, я показала на Дидье, который все-таки проследил мой взгляд и снова нахмурился.

— Я тоже работаю с делегацией! — крикнул Андрей.

— Позвони попозже или заходи… Ты помнишь, где я живу?

— Железно-о-о… — затухающим голосом прокричал Андрей, так как произошла тектоническая подвижка толпы и его унесло из вида.

Оркестрик наш смяло тем же катаклизмом, и он, подняв гитары, барабаны и маракасы над толпой, рассеялся в ее клокочущей, разгоряченной и вязкой массе. Оказалось, что толпа, повинуясь неслышимой команде, образовывала широкий коридор для парадного шествия масок.

3

В гостиницу мы вернулись в половине первого ночи. Дома я была около двух. На Тверском бульваре веселье было в самом разгаре. Меня чуть не затянули в компанию австралийцев, танцующих под губную гармошку и гитару на детской площадке. Переводчиком у них был парень из нашего института и у них катастрофически не хватало дам для танцев, зато было много пива. Я еле от них отбилась, хотя ребята все были симпатичные. У меня просто уже не было сил. Ведь для меня каждый фестивальный день начинался в половине седьмого утра. Ровно в девять я должна была быть в комнате N 23 Свердловского райкома комсомола, где ждал Володя с отчетом за вчерашний день.

Внимательно выслушав меня, он с умным видом делал пометки в своем блокнотике, потом задавал несколько неожиданных вопросов, из которых видно было, что каждое мое вчерашнее слово или действие давно записано в этом дешевом отрывном блокнотике величиной с четверть ладони.

Для меня до сих пор загадка, кто же это стучал на меня?

Неужели кто-то из делегации? Ведь Володя порой говорил о таких вещах, которых никто из наших не видел и не слышал.

Придя домой, я приняла душ, выпила холодного кефира, рухнула в кровать и поняла, что о сне не может быть и речи. Стоило мне закрыть глаза, как все понеслось и замелькало, будто кто-то закрутил передо мной зонтик, расписанный картинками карнавала. В ушах бухал большой барабан военного оркестра. Впрочем, может, это не казалось, а слышалось из сада Эрмитаж или с Манежной площади.

Промучившись с полчаса, я зажгла свет и поплелась в гостиную выбирать книжку, чудесную вещь Ремарка «На Западном фронте без перемен», которую дала мне Татьяна, я дочитала как раз перед фестивалем. Начиная с 27 июля мне было не до чтения.

Не выбрав ничего на нижних полках, я залезла на стремянку, и тут прозвенел длинный, настойчивый звонок в дверь. Я чуть не свалилась с лестницы от неожиданности. Сердце заколотилось прямо в горле. Звонок повторился. Мне почудились на лестнице сердитые мужские голоса. Я сползла с лестницы, накинула летний халатик на пуговичках и подкралась к двери. И тут снова прямо над головой прогремел звонок.

Дрожащими от страха руками я отперла английский замок и приоткрыла дверь на длину цепочки. И тотчас с жутким криком «пафф» в щель просунулось что-то блестящее… Я в ужасе отпрянула и вгляделась в этот предмет. Это было горлышко бутылки шампанского. За дверью дружно заржали. Я заглянула в щель. Перед дверью в окружении развеселой компании стоял и ржал страшно довольный собой Андрюшка Резвицкий.

4

Их было шесть человек. С Андреем пришли два американских художника-абстракциониста Билл и Сэм, их переводчица Светлана и та самая дама, с которой Андрей танцевал на карнавале, с запавшими глазами, большим ртом, раскрашенным ярко-малиновой помадой, и челкой, падающей на холодные серые глаза, — ее звали Евгения. Как потом выяснилось, она была известным искусствоведом.

Последним вошел какой-то молодой парнишка лет двадцати. На нем была измазанная краской ковбойка и замасленные на коленях хлопчатобумажные китайские брюки защитного цвета. На пухловатом невыразительном лице его выделялись маленькие, круглые насмешливые глазки. Они словно живо участвовали во всем происходящем и одновременно иронично наблюдали за всем этим со стороны. Он был похож на нашего слесаря-сантехника, вечно пьяного Гришку, и на Иванушку-дурачка из русских сказок. Причем на такого дурачка, который потом становится царевичем. Сходство с Гришкой довершала брезентовая сумка из-под противогаза, болтающаяся на плече. Представляя его мне, Андрей сказал:

— Знакомься, это гений. Зовут Толя.

Причем когда он это сказал, девица с малиновыми губами важно кивнула головой, словно без ее подтверждения Андрюшкины слова были недействительны.

У каждого из них было по две бутылки шампанского, которое они только что добыли у швейцара кафе «Арарат» на Неглинке. А Толя достал из своей противогазной сумки бутылку «Айгешата» и бутылку крымского портвейна «Южнобережный». Как выяснилось позже, он ничего кроме портвейна не пил. В этом отношении он был строг.

— Представляешь, — кричал Андрей, словно вокруг еще шумел карнавал и играл военный оркестр, — я предупредил Илюху, что мы едем, железно договорились, подваливаем в мастерскую, а там — тишина. Ну разве не скотина?! Я думаю, что он там, в мастерской, только не захотел открывать. Он знал, что мы ему гения везем, а он гениев страшно не любит. Он в них не верит и всегда злится, когда кого-нибудь при нем называют гением. Евгения, — он повернулся к девице с челкой, — как, ты говорила, называется эта болезнь?

Евгения зябко передернула плечами, постучала длинным мундштуком о край пепельницы, стряхивая пепел с си гареты «Фемина», и снисходительно сказала:

— Синдром Сальери.

— Вот-вот, — прокричал Андрей, — а по-русски это черная зависть! Поэтому он и не открыл. Ну ничего, я ему устроил варфоломеевскую ночку… Я ему кнопку звонка спичкой заклинил. Наверное, он до сих пор звонит, а Илюшенька боится дверь открыть, думает, что мы там с нашими гением стоим.

Андрей выкрикивал всю эту информацию, помогая мне накрывать на стол.

Переводчица Светлана вполголоса переводила все сказанное американцам. Те ей в ответ согласно кивали головами и бормотали: «Йес, йес»..

А Гений тем временем открыл бутылочку «Айгешата», являющегося по сущности своей тем же портвейном, толь ко марочным, налил в чайную чашку, забытую мною на столе, и потягивал, смакуя.

5

Когда мы сели за стол и разлили шампанское по бокалам, Гений, уговоривший уже вторую чашечку портвейна, не обращая внимание на то, что Андрей встал и уже открыл рот чтобы произнести тост, подошел ко мне и, глядя на меня своими птичьими глазками, просительными и насмешливыми одновременно, спросил тихим голосом:

— Слышишь, старуха. У тебя есть бумага?

— Какая бумага? — опешила я.

— Любая, — он махнул своей маленькой грязной ручкой, — только чтобы на ней ничего не было нарисовано.

— Что-нибудь типа ватмана или белого картона, — с почтительной готовностью пояснил Андрей, застывший со своей рюмкой.

Американцы, которым, очевидно, были знакомы эти слова, радостно закивали и воскликнули хором:

— Йес, йес, вэтмэн, плиз!

У меня со школы оставалась еще пачка ватмана листов в двадцать, размером с газетную страницу. Видя такой повальный энтузиазм, я поставила свой бокал с шампанским на стол и принесла бумагу.

— Слышь, старуха, я столько сейчас не накрашу… — тихо пробормотал Гений, но в глазах его мелькнул жадный огонек.

Было похоже, что большая пачка бумаги на него действует так же возбуждающе, как ящик водки на алкоголика.

— Остальное возьмите с собой, — предложила я. — Она мне не нужна.

Я сказала правду. Сперва я пыталась делать из нее вы кройки, но потом убедилась, что лучше всего их вырезать из крафт-бумаги. Она и тоньше и плотнее и не ломается от частых перегибов. И, уж конечно, она была намного дешевле. Я в нашем гастрономе на Никитских воротах попросила у директрисы Ирины Владимировны, которая в свое время консультировалась у моей мамы по женским проблемам, и она мне дала остаток от роля прямо на картонной бобине. Там было, наверное, метров пятьдесят при ширине метр.

— Спасибо, старуха, — глаза у Гения сделались озабоченные. — Только в чем я ее понесу?

— Я скручу ее в трубку, оберну газетой и перевяжу веревочкой так, чтобы вы могли ее повесить на плечо как ружье, — сказала я без тени улыбки.

Мне жутко не нравилась вся эта история, и теперь, когда нужно было изображать радушную хозяйку, мне опять смертельно захотелось спать. Я взглянула на часы. Было уже около трех часов.

Гений улыбнулся и восхищенно сказал:

— Ну ты даешь, старуха!

После этого он подошел к своему стулу, бесцеремонно расчистил там место для бумаги, уложил на скатерть всю пачку, любовно разгладил грязной ладошкой, потом взял висящую на стуле противогазную сумку, вынул из нее бутылку портвейна, а потом вывернул сумку прямо на скатерть. Из нее высыпалась целая куча какого-то невероятного мусора.

Я приглушенно ахнула, мысленно прощаясь со скатертью, на которой громоздились горой скрюченные тюбики с масляной краской, баночки с гуашью, огрызки карандашей, обломок металлической линейки, пастельные мелки, мел обыкновенный, школьный, полусъеденные кирпичики акварельных красок из набора, куски обыкновенного древесного угля, обломанный перочинный нож, грязные слипшиеся тряпочки, несколько несомненно вороньих перьев, пузырек с какой-то прозрачной жидкостью. В гостиной сразу запахло так, словно это была художественная студия.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33



Cсылка для сайта (HTML):

Cсылка для форума (BBCode):